Неточные совпадения
— А ведь я к вам уже заходил третьего дня
вечером; вы и не знаете? —
продолжал Порфирий Петрович, осматривая комнату, — в комнату, в эту самую, входил. Тоже, как и сегодня, прохожу мимо — дай, думаю, визитик-то ему отдам. Зашел, а комната настежь; осмотрелся, подождал, да и служанке вашей не доложился — вышел. Не запираете?
— Я люблю, —
продолжал Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний
вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и
продолжали путь до
вечера.
— А счастье, от которого вы с ума сходите? —
продолжала она. — А эти утра и
вечера, этот парк, а мое люблю — все это ничего не стоит, никакой цены, никакой жертвы, никакой боли?
— Ну, хорошо, хорошо, ступай… Прекрасный человек, —
продолжал Мардарий Аполлоныч, глядя ему вслед, — очень я им доволен; одно — молод еще. Всё проповеди держит, да вот вина не пьет. Но вы-то как, мой батюшка?.. Что вы, как вы? Пойдемте-ка на балкон — вишь,
вечер какой славный.
Он погрозил кнутом вдаль, в синеватый сумрак
вечера и
продолжал вдохновенно...
Уже темнело, когда пришли Туробоев, Лютов и сели на террасе,
продолжая беседу, видимо, начатую давно. Самгин лежал и слушал перебой двух голосов. Было странно слышать, что Лютов говорит без выкриков и визгов, характерных для него, а Туробоев — без иронии. Позванивали чайные ложки о стекло, горячо шипела вода, изливаясь из крана самовара, и это напомнило Климу детство, зимние
вечера, когда, бывало, он засыпал пред чаем и его будил именно этот звон металла о стекло.
— Отечество в опасности, — вот о чем нужно кричать с утра до
вечера, — предложил он и
продолжал говорить, легко находя интересные сочетания слов. — Отечество в опасности, потому что народ не любит его и не хочет защищать. Мы искусно писали о народе, задушевно говорили о нем, но мы плохо знали его и узнаем только сейчас, когда он мстит отечеству равнодушием к судьбе его.
Становилось холоднее. По
вечерам в кухне собиралось греться человек до десяти; они шумно спорили, ссорились, говорили о событиях в провинции, поругивали петербургских рабочих, жаловались на недостаточно ясное руководительство партии. Самгин, не вслушиваясь в их речи, но глядя на лица этих людей, думал, что они заражены верой в невозможное, — верой, которую он мог понять только как безумие. Они
продолжали к нему относиться все так же, как к человеку, который не нужен им, но и не мешает.
«Зубатов — идиот», — мысленно выругался он и, наткнувшись в темноте на стул, снова лег. Да, хотя старики-либералы спорят с молодежью, но почти всегда оговариваются, что спорят лишь для того, чтоб «предостеречь от ошибок», а в сущности, они провоцируют молодежь, подстрекая ее к большей активности. Отец Татьяны, Гогин, обвиняет свое поколение в том, что оно не нашло в себе сил
продолжить дело народовольцев и позволило разыграться реакции Победоносцева. На одном из
вечеров он покаянно сказал...
— На сей
вечер хотел я
продолжать вам дальше поучение мое, но как пришел новый человек, то надобно, вкратцах, сказать ему исходы мои, — говорил он, осматривая слушателей бесцветными и как бы пьяными глазами.
— Вчера
вечером, — очень охотно отозвался Иноков. Затем, улыбаясь той улыбкой, которая смягчала и красила его грубое лицо, он
продолжал...
На веранде одного дома сидели две или три девицы и прохаживался высокий, плотный мужчина, с проседью. «Вон и мистер Бен!» — сказал Вандик. Мы поглядели на мистера Бена, а он на нас. Он
продолжал ходить, а мы поехали в гостиницу — маленький и дрянной домик с большой, красивой верандой. Я тут и остался.
Вечер был тих. С неба уже сходил румянец. Кое-где прорезывались звезды.
— Добро ты, одноглазый сатана! — вскричала она, приступив к голове, который попятился назад и все еще
продолжал ее мерять своим глазом. — Я знаю твой умысел: ты хотел, ты рад был случаю сжечь меня, чтобы свободнее было волочиться за дивчатами, чтобы некому было видеть, как дурачится седой дед. Ты думаешь, я не знаю, о чем говорил ты сего
вечера с Ганною? О! я знаю все. Меня трудно провесть и не твоей бестолковой башке. Я долго терплю, но после не прогневайся…
И Алеша с увлечением, видимо сам только что теперь внезапно попав на идею, припомнил, как в последнем свидании с Митей,
вечером, у дерева, по дороге к монастырю, Митя, ударяя себя в грудь, «в верхнюю часть груди», несколько раз повторил ему, что у него есть средство восстановить свою честь, что средство это здесь, вот тут, на его груди… «Я подумал тогда, что он, ударяя себя в грудь, говорил о своем сердце, —
продолжал Алеша, — о том, что в сердце своем мог бы отыскать силы, чтобы выйти из одного какого-то ужасного позора, который предстоял ему и о котором он даже мне не смел признаться.
— А меня, папа, меня не забывай никогда, —
продолжал Илюша, — ходи ко мне на могилку… да вот что, папа, похорони ты меня у нашего большого камня, к которому мы с тобой гулять ходили, и ходи ко мне туда с Красоткиным,
вечером… И Перезвон… А я буду вас ждать… Папа, папа!
— Я настолько «мудра», брат, чтоб отличить белое от черного, и я с удовольствием говорю с вами. Если вам не скучно, приходите сегодня
вечером опять ко мне или в сад: мы будем
продолжать…
— Я ждала этого
вечера с нетерпением, —
продолжала Софья, — потому что Ельнин не знал, что я разучиваю ее для…
Она вспомнила, что Вера и Райский пропадали долго накануне
вечером и оба не ужинали. И она
продолжала всматриваться в Райского, а тот старался избегать ее взглядов — и этим только усиливал подозрения.
Когда карета Хлудова в девять часов
вечера подъехала, как обычно, к клубу и швейцар отворил дверку кареты, Хлудов лежал на подушках в своем цилиндре уже без признаков жизни. Состояние перешло к его детям, причем Миша
продолжал прожигать жизнь, а его брат Герасим, совершенно ему противоположный, сухой делец,
продолжал блестящие дела фирмы, живя незаметно.
Здесь игра начиналась не раньше двух часов ночи, и бывали случаи, что игроки засиживались в этой комнате вплоть до открытия клуба на другой день, в семь часов
вечера, и, отдохнув тут же на мягких диванах, снова
продолжали игру.
Вечером Марченко и Олентьев улеглись спать раньше нас, а мы с Дерсу, по обыкновению, сидели и разговаривали. Забытый на огне чайник настойчиво напоминал о себе шипением. Дерсу отставил его немного, но чайник
продолжал гудеть. Дерсу отставил его еще дальше. Тогда чайник запел тоненьким голоском.
Нагретая земля и
вечером еще
продолжала излучать теплоту.
Китайцы рассчитывали, что мы повернем назад, но, видя наше настойчивое желание
продолжать путь, стали рассказывать всевозможные небылицы: пугали медведями, тиграми, говорили о хунхузах и т.д.
Вечером Гранатман ходил к тазам и хотел нанять у них проводника, но китайцы предупредили его и воспретили тазам указывать дорогу.
Говоря это, он достал с воза теплые вязаные перчатки и подал их мне. Я взял перчатки и
продолжал работать. 2 км мы шли вместе, я чертил, а крестьянин рассказывал мне про свое житье и ругательски ругал всех и каждого. Изругал он своих односельчан, изругал жену, соседа, досталось учителю и священнику. Надоела мне эта ругань. Лошаденка его шла медленно, и я видел, что при таком движении к
вечеру мне не удастся дойти до Имана. Я снял перчатки, отдал их возчику, поблагодарил его и, пожелав успеха, прибавил шагу.
Раз, длинным зимним
вечером в конце 1838, сидели мы, как всегда, одни, читали и не читали, говорили и молчали и молча
продолжали говорить. На дворе сильно морозило, и в комнате было совсем не тепло. Наташа чувствовала себя нездоровой и лежала на диване, покрывшись мантильей, я сидел возле на полу; чтение не налаживалось, она была рассеянна, думала о другом, ее что-то занимало, она менялась в лице.
А старая ханша свое
продолжает: «Верно я знаю, сын мой любезный, что на другой день джу́мы,
вечером поздно, будет у ней в гостях собака-гяур, ее полюбовник.
С Вырубовым мы
продолжали видаться. Журнал его и Литтре «La philosophic positive» шел себе полегоньку, и по четвергам были у него
вечера, куда Литтре являлся неизменно, выпивал одну чашку чаю и удалялся, как только пробьет одиннадцать.
Словом, готовился я с полной уверенностью в успехе и даже"с прохладой", в первые недели Великого поста
продолжал выезжать по
вечерам; бывал в концертах и на живых картинах.
И даже более: довольно долго после этого самая идея власти, стихийной и не подлежащей критике,
продолжала стоять в моем уме, чуть тронутая где-то в глубине сознания, как личинка трогает под землей корень еще живого растения. Но с этого
вечера у меня уже были предметы первой «политической» антипатии. Это был министр Толстой и, главное, — Катков, из-за которых мне стал недоступен университет и предстоит изучать ненавистную математику…
— Всего больше жалею, — расстановочно начал он Васину, очевидно
продолжая начатый разговор, — что не успел устроить все это вчера же
вечером, и — наверно не вышло бы тогда этого страшного дела!
Сначала отец не встревожился этим и говорил, что лошадям будет легче, потому что подмерзло, мы же с сестрицей радовались, глядя на опрятную белизну полей; но снег
продолжал идти час от часу сильнее и к
вечеру выпал с лишком в полторы четверти; езда сделалась ужасно тяжела, и мы едва тащились шагом, потому что мокрый снег прилипал к колесам и даже тормозил их.
— В самом деле, —
продолжал Петр Иваныч, — какое коварство! что за друг! не видался лет пять и охладел до того, что при встрече не задушил друга в объятиях, а позвал его к себе
вечером, хотел усадить за карты… и накормить…
— Видишь ведь, как лжет от злости, думал я, —
продолжал Петр Иваныч, поглядывая на племянника, — станет Александр сидеть там с утра до
вечера! об этом я его не просил; так ли?
— А перемена в обращении со мной?.. —
продолжал он, — зачем граф у вас каждый день, с утра до
вечера?
— Он все врет, —
продолжал Петр Иваныч. — Я после рассмотрел, о чем он хлопочет. Ему только бы похвастаться, — чтоб о нем говорили, что он в связи с такой-то, что видят в ложе у такой-то, или что он на даче сидел вдвоем на балконе поздно
вечером, катался, что ли, там с ней где-нибудь в уединенном месте, в коляске или верхом. А между тем выходит, что эти так называемые благородные интриги — чтоб черт их взял! — гораздо дороже обходятся, чем неблагородные. Вот из чего бьется, дурачина!
— Как я буду молиться, —
продолжала она, — сегодня, завтра, всегда за этот
вечер! как я счастлива! А вы?..
— После, как откушают чай, —
продолжал Евсей, оробев, — в должность пойдут, а я за сапоги: целое утро чищу, всё перечищу, иные раза по три;
вечером снимут — опять вычищу. Как, сударыня, не смотрел: да я ни у одного из господ таких сапог не видывал. У Петра Иваныча хуже вычищены, даром что трое лакеев.
Он и Зыкова ежедневно с утра до
вечера находились в ее квартире. Детей они препроводили к матери, обещая вознаградить ее по окончании дела и по получении по промессу. Они
продолжали быть уверенными в этой получке.
— Какой
вечер прекрасный! —
продолжала Любонька.
— Мне, во времена моей еще ранней юности, —
продолжал владыко, — мы ведь, поповичи, ближе живем к народу, чем вы, дворяне; я же был бедненький сельский семинарист, и нас, по обычаю, целой ватагой возили с нашей вакации в училище в город на лодке, и раз наш кормчий
вечером пристал к одной деревне и всех нас свел в эту деревню ночевать к его знакомому крестьянину, и когда мы поели наших дорожных колобков, то были уложены спать в небольшой избенке вповалку на полу.
Аггей Никитич пред тем, как получить ему такое грозное послание,
продолжал снова все более и более входить в интерес масонства, которое с прежним увлечением преподавал ему почти каждый
вечер почтенный аптекарь. И вот в один из таковых
вечеров Вибель читал своему неофиту рукописную тетрадку, предуведомив его, что это — извлечение из сборника, принадлежавшего некоему ученому последователю Новикова.
— Здесь в один
вечер тысячи летят, —
продолжал, как бы угадывая мою мысль, Зачатиевский, — а старому приятелю, можно сказать, слуге — грибков да маслица-с. А беготни сколько! с утра до
вечера словно в котле кипишь! Поверите ли, даже службой неглижировать стал.
В столовой уже сидели Зарудин и Кудрин. До позднего
вечера проговорили они, передавая друг другу новости: Наталья Федоровна — петербургские, а остальные — московские, и на разные лады обсуждали случай с дочерью Хвостовой, Марьей Валерьяновной, и встречу с полковницей Хвостовой, которая, как
продолжал уверять Николай Павлович, была не кто иная, как Екатерина Петровна Бахметьева.
В самый день Крещения, 6 января, часу в седьмом
вечера, из одного из грязных трактиров на Сенной площади вышел человек, одетый в почти новый дубленый полушубок и сдвинутую на самые глаза мерлушечью шапку, остановился на минуту в дверях трактира, блок которых еще
продолжал издавать резкий скрип, как бы в нерешительности, куда ему идти, и пошел, видимо, наудачу, вправо, как-то крадучись и озираясь по сторонам.
Проект манифеста был приготовлен Сперанским к
вечеру 12 декабря. Государь, одобрив его с некоторыми исправлениями,
продолжал сохранять дело втайне до ожидаемого приезда великого князя Михаила Павловича и потому переписку манифеста поручил личному надзору князя А. Н. Голицына.
— Нет, что там купаться — грязно да и тинисто очень, — возразил ему Симонов. — А вот лучше что!.. —
продолжал старый запотройщик. — Ужо
вечером выпроситесь у маменьки и у дяденьки на озеро — на лодке с острогой рыбу половить.
Вечером он садился составлять лекции или читал что-нибудь. Клеопатра Петровна помещалась против него и по целым часам не спускала с него глаз. Такого рода жизнь барина и Ивану, как кажется, нравилась; и он, с своей стороны, тоже
продолжал строить куры горничной Фатеевой и в этом случае нисколько даже не стеснялся; он громко на все комнаты шутил с нею, толкал ее… Павел однажды, застав его в этих упражнениях, сказал ему...
— А между тем я с этою раздражительною бабой никогда и близок-то не был, — трясясь от злобы, всё тогда же
вечером,
продолжал мне жаловаться Степан Трофимович. — Мы были почти еще юношами, и уже тогда я начинал его ненавидеть… равно как и он меня, разумеется…
С этих пор заведение Тюрбо сделалось рассадником нравственности, религии и хороших манер. По смерти родителей его приняла в свое заведование дочь, m-lle Caroline Turbot, и, разумеется,
продолжала родительские традиции. Плата за воспитание была очень высока, но зато число воспитанниц ограниченное, и в заведение попадали только несомненно родовитые девочки. Интерната не существовало, потому что m-lle Тюрбо дорожила
вечерами и посвящала их друзьям, которых у нее было достаточно.